Акитада поблагодарил старика, и тот, раскланявшись, зашаркал прочь.

В долго пустовавшей комнате стоял спертый дух. Акитада подошел к окну и распахнул ставни. Взору его предстал крошечный тесный дворик, окруженный высокими белеными стенами. Два жалких кустика, приютившихся по соседству с каменным фонарем, уже слабо виднелись в сгущающихся сумерках. Их окаймляли лужайка из мха, почерневшего от влаги, и полоска выровненного граблями гравия. Мокрые камешки поблескивали в свете, падавшем из комнаты, но дождь уже порядком поутих, и только тонкие струйки воды, стекавшие с карнизов, нарушали тишину своим размеренным, умиротворяющим журчанием. Акитада с наслаждением вдыхал свежий хвойный воздух гор, особенно радовавший после картины ада, потрясшей его воображение. За свою жизнь он повидал столько насильственных смертей, что какая-то там картина вряд ли могла так выбить его из колеи. Чтобы стряхнуть наваждение, он замотал головой, списав все на усталость. Ставни он решил не закрывать — пусть проветрится комната. Оставалось только дождаться обещанной постели, ибо в сне он сейчас нуждался больше, чем в пище.

Взор его остановился на свитке. Он поднес лампу поближе к письменам. «Высшая Правда и Правда Сиюминутная разнятся и не могут быть единым целым, хотя считают их Правдой Двоякой». Акитада насупился. Что за чушь? Где смысл? Абстрактная, размывчатая философия буддистов всегда поражала его иррациональностью — настоящая загадка для непосвященных. Уж куда как более жизненным и поучительным считал он учение Конфуция, у которого на все случаи жизни находился полезный и вразумительный совет.

Отставив в сторону лампу, он решил отправиться на поиски бани.

Она оказалась там, где и сказал старый монах. К счастью, в раздевалке и в самой бане он не встретил никого, кроме смотрителя, юного монашка в одной набедренной повязке, чей торс блестел от пота и пара.

Порадовавшись неразговорчивости парня, Акитада быстро разделся, повесил одежду на один из крючков на стене и голышом отправился в парилку.