Акитада внутренне содрогнулся. Что же это за вера, так превозносящая человеческие муки? И в каком, интересно, мозгу могли родиться столь чудовищные сцены ужаса и страданий?

— Ноами работает здесь без устали день и ночь, только иногда уходит домой приготовить наброски для следующей сцены, — пояснил монах. — Я уже видел кое-что из этих заготовок. Теперь он возьмется за суд над мертвыми. Властитель царства смерти Эмма будет изображен вот здесь, посередине, в окружении слуг, а вот здесь, на коленях, будет стоять новопреставленная душа и вокруг нее демоны, готовые по приговору повелителя отправить ее в пекло или в ледяной ад. Его место пока пустует. Ноами говорит, что сможет приступить к нему только с наступлением зимы.

Акитада с недоумением заморгал.

— С наступлением зимы?

— Да, Ноами всегда пишет с натуры. Я сам видел, как он разжигал во дворе костер, чтобы нарисовать этот вот дым.

Из уважения к проводнику Акитада посмотрел на иссиня-черные клубы дыма, поднимавшиеся над языками адского пламени. Они выглядели совсем как настоящие, ему даже казалось, он чувствует их удушливый чад.

— Пойдем, — сказал он. — Я устал. Монах снова задернул занавеску.

— Да в общем-то больше смотреть не на что, — изрек он.

Они вышли из зала и направились по коридору. Повернув за угол, монах отворил какую-то дверь.

— Вот мы и пришли. Эти комнаты мы держим для важных гостей. Здесь куда как тише и спокойнее, чем на общем постоялом дворе. Особенно сегодня — ведь у нас остановились странствующие актеры. Они выступали здесь с танцами бугаку

— Я так устал, что мне все равно, — сказал Акитада, надеясь, что разговорчивого монаха проймут эти слова.

В абсолютно пустой комнате не было ничего, кроме пожелтевшего свитка с иероглифами на голой стене.

— Еду и постель вам принесут, — сказал монах. — Баня в конце галереи справа. Надеюсь, вы хорошо отдохнете. Да благословит вас Амида, господин!